bruno_west (bruno_west) wrote,
bruno_west
bruno_west

Categories:

Ильф без Петрова

Сегодня памятный день. В 1897 году в вольном городе Одессе родился Илья Ильф.

Южнорусские литераторы в начале двадцатых годов прошлого века косяком хлынули покорять Москву. Набатом загремел «Гудок» - мать-кормилица, вместилище талантов, вмиг загремевших по бескрайним просторам России. Когда-то мне довелось столкнуться с человеком сходной судьбы. Лимитчик, репортер заштатного, казалось бы, издания, Александр Кабаков в одно утро вдруг проснулся знаменитым и в качестве известного писателя давал интервью.

- Признайтесь, - спросил я его, - сколько вы пробыли в первой своей редакции – «Гудке» - этой колыбели отечественного злопыхательства, зубоскальства, ёрничества, юмористики и сатириконства?

- О, всю жизнь, - ответствовал новоявленный классик, - А почему, собственно, такая характеристика?

ilf_petroff
Википелия предлагает еще такой снимок, якобы тут с Ильфом - Петров. И я ей доверился, хотя сомнения были, и когда поставил свою заметку в ЖЖ о Петрове, присосовокупив этот снимок, получил благожелательный отклик от одного из своих благодарных почитателей: «павел катаев 2014-07-03 10:36 (местное) Выбрать: Удалить Спам Скрыть Заморозить Отслеживать (176.195.206.53)
какими все-таки нужно быть придурками, чтобы в земетке, посвященной Евгению Петрову дать портрет совсем чужого человека - мне, как племяннику Петрова, это неприятно».
Но про Ильфа читатель ничего не сказал. Значит - точно: Ильф.


- Ну ведь «Гудок» - это знает каждый, кто читал «Двенадцать стульев», - ассоциируется сразу с той золотой обоймой двадцатых годов – Олеша, Катаев, Ильф-Петров, Булгаков...

- Это знаете абсолютная иллюзия: вот, мол, была хорошая газета, там работали великие писатели. Газета какая была – такая и осталась. А танцевать надо от железной дороги. Ей традиционно большевики придавали очень большой значение, а она имела множество льгот. Соответственно их имела и газета путейцев. Газета в первую очередь могла дать жилье – это и объединило приезжих писателей. И то общежитие имени монаха Бертольда Шварца (фигурирует в романе Ильфа и Петрова. – А. П.) - отошло к редакции. Я там работал, в этих комнатах. Одна их них в свое время была разгорожена на пеналы – там жил Илья Ильф с молодой женой, а за стенкой – Олеша.

Авторы "Двенадцати стульев" приехали из Одессы. Поэт и журналист Илья Арнольдович Файнзильберг (1897-1937) уже имел псевдоним Ильф, а сыщик уголовного розыска Евгений Петрович Катаев (1903-1942) стал подписываться Петровым скорее всего, чтоб не путаться по ногами своего маститого брата – Валентина Петровича (1897-1986), который уже работал в "Гудке" – газете ЦК профсоюза рабочих железнодорожного транспорта СССР. Все дороги вели в «Гудок» - оказались в редакции и Ильф с Петровым.

До прихода в «Гудок» за плечами отпрыска банковского клерка, взявшего псевдоним Ильф было: а) техническая школа, б) работа в чертежном бюро, в) служба на телефонной станции, Г) труд на авиационном заводе, а также на фабрике ручных гранат. Кроме того, он был статистиком, бухгалтером, редактором юмористического журнала «Синдетикон», бухгалтером и членом президиума Одесского союза поэтов... С таким послужным списком уже можно подумывать о пенсии. Но Ильф отважился утвердиться на литературном поприще.

Катаев вспоминал, что когда Ильф пришел наниматься в «Гудок», ответственный секретарь спросил: «А что он умеет?»

- Все и ничего, - сказал я.

- Для железнодорожной газеты это маловато.

Самолюбивый неофит, однако, вскоре проявил себя с неожиданной стороны. Его взяли правщиком, газетным изгоем, вся роль которого сводилась лишь к исправлению грамматических ошибок в длинных и занудных жалостливых письмах. Ильф, по словам Катаева, совершил маленькую газетную революцию. «Вылущив из письма самую суть, он создал совершенно новую газетную форму – нечто вроде прозаической эпиграммы размером не более десяти – пятнадцати строчек в две колонки. Но зато каких строчек! Они были просты, доходчивы, афористичны и в то же время изысканно изящны, а главное, насыщены таким юмором, что буквально через несколько дней четвертая полоса, которую до сих пор никто не читал, сделалась самой любимой и заметной»,
С жильем тогда и впрямь было худо. По данным переписи 1926 года, каждый восьмой рабочий в Москве не имел и двух квадратных метров жилплощади – то есть попросту негде было поставить койку. А вот служивый люд устроился вроде б неплохо – по пять с половиной метров на брата. Обогатил эти данные и «среднестатистический» Ильф, осчастливленный родным «Гудком» комнатенкой с фанерными перегородками.

А днем в комнате, где идет работа над бытовой «четвертой полосой» с утра дотемна гам, толчея. За спиною Ильфа доска позора - «Сопли и вопли», на которую вывешивались для морального линчевания журналистские ляпы. За столом сгрудились журналисты – Овчинников со своей репой (или – морковью), Перелешин , Ильф, Олеша... Частый гость - Булгаков. Приходили поэты Кирсанов, Багрицкий... Непрекращающийся турнир острословов. Чуковский ворчал: пришел, мол, к Олеше, там – Ильф. И непрестанно шутит. Глянул в окно: ах, как удобно отсюда будет смотреть на похороны Станиславского! Их одолевал зуд творчества и писчий спазм искал своего, если позволите сказать, оргазма. Подзадоривал Катаев, упрекал, что литераторы не могут найти сюжета. Задетый за живое Булгаков едва ли не на спор написал «Антонов огонь». Ильф и Петров взялись за плутовской роман.

В глазах рябило от обилия впечатлений. Сколько благородных героев и опереточных мерзавцев, искренних страдальцев и возвышеных творцов, плутов и подхалимов, мудрецов и недотеп, отнюдь порой не пародийных, создавались силой воображения этих до поры непризнанных поэтов! Говорят, сюжет романа Ильфу и Петрову предложил Катаев. Предполагалось, что работать будут втроем: Ильф с Петровым – литературные «негры» - пишут, Катаев проходится рукою мастера. Это все широко известно. Напомню лишь, что Катаев отказывается быть мэтром – дескать, и без него справились. Так вот они и сидели на двух стульях, чтоб сочинить про... двенадцать.
Сочиняли в редакции – она располагалась во Дворце труда – громадном доме, занимающим целый квартал между на Москворецкой набережной. О том, как выглядела редакция «Гудка» можно представить из рассказа Петрова: «В этот день мы пообедали в столовой Дворца труда и вернулись в редакцию, чтобы сочинять план план романа. Мы и ночные сторожа. Под потолком горела слабая лампочка. Розовая настольная бумага, покрывавшая соединенные столы, была заляпана кляксами и сплошь изрисована отчаянными остряками четвертой полосы. На стене висели грозные «Сопли и вопли».

«Вечера в пустом Дворце Труда, - вспоминал Евгений Петров. – Совершенно не понимали, что выйдет из нашей работы, Иногда я засыпал с пером в руках. Просыпался от ужаса – передо мною на бумаге было несколько огромных кривых букв. Такие, наверно, писал чеховский Ванька, когда сочинял письмо «на деревню дедушке». Ильф расхаживал по узкой комнате четвертой полосы. Иногда мы писали в профотделе».

А дисциплина в газете была суровой. Редактор обещал карать за опоздания. «Самый трусливый из сотрудников - Миша Штих, преодолевая чудовищный страх, все-таки опаздывал. Он проходил во «Дворец Труда» с заднего хода и, держа калоши в руках, с позеленевшим от ужаса лицом шел на цыпочках по коридору».

В журнале "30 дней" аж в семи номерах опубликован их роман века. Их литературный путь от построенных на безбрежном рабкоровском материале сатирических заметок в "Гудке" к "Двенадцати стульям" и "Золотому теленку", десяткам хлестких фельетонов, блестящих по форме и полновесных по силе наносимых ими ударов, -путь целеустремленный, как железнодорожная колея. Сила их сатирического дарования тратилась на высмеивание тупости, косности и стяжания.

Чтобы написать такие романы, как "Двенадцать стульев" и "Золотой теленок", нужно было обладать большим журналистским опытом и хранить в памяти тысячи встреч, связанных с самой разносторонней и кропотливой из всех редакционных работ - с обработкой приходящих в редакцию писем. Содержание романов Ильфа и Петрова не оставляет сомнений относительно того, чем была продиктована для авторов внутренняя необходимость их создания. Рабкоровские письма и заметки, жалобы читателей, приходившие с редакционной почтой, обличали все злое, нелепое, старорежимное, мещанское, пошлое и скудоумное, чего и сегодня хоть отбавляй. Прямое соприкосновение с гримасами быта побудило журналистов попробовать выразить свои чувства и мысли не в коротких газетных заметках, а основательно, со вкусом и, главное, с размахом. История двух жуликов, которые рыщут по стране в погоне за брильянтами, позволяла соавторам переходить без особых затей от одного эпизода к другому.

«...Пассажиры умирают от смеха, темная ночь закрывает поля, из паровозной трубы вылетают вертлявые искры, и тонкие семафоры в светящихся зеленых очках щепетильно проносятся мимо, глядя поверх поезда. Интересная штука полоса отчуждения! Во все концы страны бегут длинные тяжелые поезда дальнего следования. Всюду открыта дорога. Везде горит зеленый огонь - путь свободен. Полярный экспресс подымается к Мурманску. Согнувшись и сгорбясь на стрелке, с Курского вокзала выскакивает "Первый-К", прокладывая путь на Тифлис. Дальневосточный курьер огибает Байкал, полным ходом приближаясь к Тихому океану...»

И впечатления не только лишь производственных буден, но и досуга отразились в романе. Ильф был самозабвенным ротозеем – в хорошем смысле слова. На досуге он обожал бродить по Москве, разглядывая ее архитектурные диковины. Там и сям разбросаны по роману самобытные картинки Москвы того времени:

«Наконец извозчик издал губами звук поцелуя, проехали под мостом, и перед путниками развернулась величественная панорама столичного города. Подле реставрированных тщанием Главнауки Красных ворот расположились заляпанные известкой маляры со своими саженными кистями, плотники с пилами, штукатуры и каменщики. Они плотно облепили угол Садово-Спасской.

- Запасный дворец, - заметил Ипполит Матвеевич, глядя на длинное белое с зеленым здание по Новой Басманной.

- Работал я и в этом дворце, - сказал Остап, - он, кстати, не дворец, а НКПС. Там служащие, вероятно, до сих пор носят эмалевые нагрудные знаки, которые я изобрел и распространял».

Речь тут о здании, построенном в середине XVIII века – для хранения запасов продовольствия и фуража для нужд императорского двора. В конце XIX века Запасный дворец был передан Дворянскому институту девиц благородного звания, а с 1918 года тут располагается Народный комиссариат путей сообщения. В 1930-е годы здание полностью перестроено по проекту Ивана Фомина – ныне тут РЖД.

И эти описания позволяют нам представить и историю «Гудка» - ведь именно в той атмосфере работали наши предшественники. Аура времени, колорит безвозвратно исчезнувшей эпохи под пером репортеров «Гудка» запечатлевает зыбкое мгновение:

«В сквере против Большого театра уже торчала пальмочка, объявляя, всем гражданам, что лето уже наступило и что желающие дышать свежим воздухом должны немедленно уехать не менее чем за две тысячи верст. В академических театрах была еще зима. Зимний сезон был в разгаре. На афишных тумбах были налеплены афиши о первом представлении оперы "Любовь к трем апельсинам", о последнем концерте перед отъездом за границу знаменитого тенора Дмитрия Смирнова и о всемирно известном капитане с его шестьюдесятью крокодилами в первом Госцирке. В Охотном ряду было смятение. Врассыпную, с лотками на головах, бежали, как гуси, беспатентные лоточники. За ними лениво трусил милиционер. Беспризорные сидели возле асфальтового чана и с наслаждением вдыхали запах кипящей смолы. На углу Охотного и Тверской беготня экипажей, как механических, так и приводимых в движение конной тягой, была особенно бурной. Дворники поливали мостовые и тротуары из тонких, как краковская колбаса, шлангов. Со стороны Моховой выехал ломовик, груженный фанерными ящиками с папиросами "Наша марка"...»

Невероятное перевоплощение бриллиантов в здание клуба железнодорожников также предначертано обстоятельствами места и времени. Действие в романе начинается 15 апреля 1927 года, в тот день "Гудок" выступил на тему улучшения «клубно-художественной работы». В корреспонденции "Возможности есть - нет уменья", подписанной псевдонимом "Железнодорожник", описана история благоустройства клуба, и между прочим говорится о стульях: "Еще с 1925 года железнодорожники просят установить в клубе радиоприемник с громкоговорителем, а им отвечают, что, мол, нет средств. Между тем правление клуба закупило 250 венских стульев, стоящих в 3-4 раза дороже обыкновенных скамеек со спинками. Если бы вместо стульев были закуплены скамейки, в клубе был бы уже громкоговоритель. Кроме того, стулья непрочны, скоро поломаются, и их рано или поздно придется заменить скамьями". В романе пассаж из гудковской статьи получает неожиданное развитие: клубное начальство необдуманно купило непрочные стулья, они, ясное дело, поломались, однако очаг культуры не то, чтобы обзавелся новым репродуктором, а вообще получил роскошные хоромы. Так рядовая заметка «Гудка» помогает осознать суть романного замысла. В тот же день, кстати – 15 апреля 1927 года - газеты известили о "шанхайском перевороте", якобы знаменовавшем крах советской внешней политики, возвратом России вспять – на десять лет назад, то бишь – к семнадцатому году. Символично, что в тот же день отряжается в обратный путь по реке времени и бывший предводитель дворянства, намереваясь отыскать тещины сокровища.

Итак, пресса поставила вопрос об улучшении оборудования железнодорожных клубов. Но уже осенью троцкисты были окончательно разгромлены, а Совнарком позволил гражданам расслабиться, однако бывший предводитель дворянства вскоре убедился, что попытка вернуть прошлое не удастся. И осенью 1927 года был построен новый железнодорожный клуб - на бриллианты воробьяниновской тещи. Авторы, будучи созвучными эпохе публицистами, показали, что «нельзя дважды войти в один и тот же Рубикон» что обращение вспять - безумно.

Роман, замешанный на гудковской закваске, был предельно злободневен, изобиловал общепонятными политическими аллюзиями, шутками по поводу газетно-журнальной полемики, пародиями на именитых литераторов, что дополнялось ироническими намеками, адресованными узкому кругу друзей и коллег-гудковцев. Все это складывалось в единую систему, каждый элемент ее был композиционно обусловлен.

И разумеется, нельзя обойти вниманием те страницы, где шутливо-пародийно описываются Дом народов и редакция газеты «Станок».
«Окна редакции выходили на внутренний двор, где по кругу спортивной площадки носился стриженый физкультурник в голубых трусиках и мягких туфлях, тренируясь в беге. Еще не загоревшие белые ноги его мелькали между деревьями. В редакционных комнатах происходили короткие стычки между сотрудниками. Выясняли очередность ухода в отпуск».

Или – вот сочная картинка ежедневной редакционной текучки:

«Репортер Персицкий деятельно готовился к двухсотлетнему юбилею великого математика Исаака Ньютона.

- Ньютона я беру на себя. Дайте только место, - заявил он.

- Так вы, Персицкий, смотрите, - предостерегал секретарь, - обслужите Ньютона по-человечески. Чтоб не случилось, как с Ломоносовым. В "Красном лекаре" была помещена ломоносовская праправнучка-пионерка, а у нас...

- Я тут ни при чем. Надо было вам поручать такое ответственное дело рыжему Иванову! Пеняйте сами на себя.

- Что же вы принесете?

- Как что? Статья из Главнауки, у меня там связи не такие, как у Иванова. Биографию возьмем из Брокгауза. Но портрет будет замечательный. Все кинутся за портретом в тот же Брокгауз, а у меня будет нечто пооригинальнее. В "Международной книге" я высмотрел такую гравюрку!.. Только нужен аванс!.. Ну, иду за Ньютоном!

- А снимать Ньютона не будем? - спросил фотограф, появившийся к концу разговора.

Персицкий сделал знак предостережения, означавший: спокойствие, смотрите все, что я сейчас сделаю. Весь секретариат насторожился.

- Как? Вы до сих пор еще не сняли Ньютона?! - накинулся Персицкий на фотографа.

Фотограф на всякий случай стал отбрехиваться.

- Попробуйте вы его поймать, - гордо сказал он.

- Хороший фотограф поймал бы! - закричал Персицкий.

- Так что же, надо снимать или не надо?

- Конечно, надо! Поспешите! Там, наверное, сидят уже из всех редакций!

Фотограф взвалил на плечи аппарат и гремящий штатив.

- Он сейчас в "Госшвеймашине"*. Не забудьте - Ньютон, Исаак, отчества не помню. Снимите к юбилею. И пожалуйста - не за работой. Все у вас сидят за столом и читают бумажки. На ходу снимайте. Или в кругу семьи.

- Когда мне дадут заграничные пластинки, тогда и на ходу буду снимать. Ну, я пошел.

- Спешите! Уже шестой час!

Фотограф ушел снимать великого математика...»

Кстати, «железнодорожная тематика», которую освоили в «Гудке» Ильф и Петров позволила им исподволь решать и художественные задачи. Скажем, в описании церемонии открытия трамвая в Старгороде (глава «Дышите глубже, вы взволнованы!) упоминается паровоз серии "Щ". Такую маркировку имели паровозы из серии, спроектированной инженером Н. Л. Щукиным (1848-1924). Выпускал их Харьковский завод с 1905 года, причем уже в ильфопетровскую эпоху они считались конструктивно устаревшими, почему и были сняты с производства задолго до создания романа. Вероятно, упоминание о серии "Щ" - иронический намек: в Старгороде, где весной 1927 года открытие первой трамвайной линии воспринимается как значительное достижение, символом технического прогресса стал давно отправленный в отставку паровоз.

Не забывают соавторы и коллег-журналистов из сопредельных, родственных изданий. Например, описание афер Ляписа-Трубецкого в редакциях ведомственных журналов и приведенная Персицким цитата - «волны падали стремительным домкратом» - аллюзия на рассказ Валентина Катаева "Ниагаров-журналист" (из цикла "Мой друг Ниагаров"), опубликованный журналом "Крокодил" в 1924 году. Герой рассказа - невежественный, однако не лишенный чувства юмора литхалтурщик - наскоро диктует редакционным машинисткам фельетоны о мытарствах не получивших спецодежды моряков, химиков и железнодорожников: "старого железнодорожного волка" по имени Митрий, "старого химического волка Мити" и "старого морского волка", разумеется, Митьки. К ляписовскому "опыту в прозе" наиболее близок ниагаровский опус "из жизни моряков", предложенный газете "Лево на борт": "Митька стоял на вахте. Вахта была в общем паршивенькая, однако, выкрашенная свежей масляной краской, она производила приятное впечатление. Мертвая зыбь свистела в снастях среднего компаса. Большой красивый румб блистал на солнце медными частями. Митька, этот старый морской волк, поковырял бушпритом в зубах" и так далее. Кстати, в газете "Лево на борт" и журнале "Капитанский мостик" читатели-современники, особенно московские журналисты, легко угадывали выпускавшиеся ЦК Профсоюза рабочих водного транспорта СССР газету "На вахте" (1924-1926) и приложение к ней, иллюстрированный ежемесячник "Моряк", редакции которых находились во Дворце труда.

Как легко заметить, соавторы настолько слились в едином аккорде, что голос каждого из них трудно различим в дуэте. Потом пришла пора всеобщей их знаменитости, работа в «Правде», «Огоньке», многих других изданиях. Была Америка, и там Ильф смертельно заболел. Жизнь его оборвалась шестьдесят пять лет назад. А прожил он всего тридцать девять...

И – вот парадокс! – подпитываемые и подкармливаемые «Гудком» эти авторы в соответствии с суровыми законами диалектики старались делать все, чтобы с «Гудком» расстаться. Такова была юдоль всех талантов.

В плане повести «Летучий голландец» уже маститые наши соавторы не без усмешки вспоминали «Гудок», которому был присвоен псевдоним «Труба»::

«Редактор следит, чтобы являлись вовремя на службу. Считает сотрудников, как ослепленный Циклоп... Редактор не знал сотрудников в лицо. Он только знал, что их 34. Если не хватало, он говорил:

- Двух не хватает. Узнайте – кого».

В этой повести писатели намеревались изобразить редакцию в сатирическом ключе. Видимо, был у них зуб на редактора. Он исправлял хорошие заголовки на плохие, он выкинул сотрудника, «который допустил миниатюрную ошибку в стенограмме речи миниатюрного вождя». И вообще все поняли, что редактор дурак, а газета «Труба» работает только потому, что ее основали. «Иногда приносит пользу, иногда вред, но все это делается бессознательно.. А руководство демонстрирует полное неуважение к своим сотрудникам. Их считали жуликами. И необыкновенное уважение к мнению совершенно посторонних людей. Паразитировали на том, что какой-то вождь когда-то похвалил газету. Жили как за каменной стеной».

Лев Славин вспоминал по этому поводу:

«Мы с Ильфом работали когда-то в одной редакции. Редактором у нас был человек грубый и невежественный. Однажды после совещания, на котором редактор особенно блеснул этими своими качествами, Ильф сказал мне:

- Знаете, что он делает, когда остается один в кабинете? Он спускает с потолка трапецию, цепляется за нее хвостом и долго качается...».

Этот план памфлета составлялся в 1929 году. Они уже были знамениты и могли не страшиться, что их уволят из «Гудка». Что-то накипело в душах соавторов.

В то время редакции выстраивались в очередь, чтоб заполучить хоть что-то с их рабочего стола. Но как бы то ни было – именно «Гудок» явился трамплином на дороге их судьбы. Он явился стартовой площадкою их взлета. И то, что они сделали, неотделимо от старейшей газеты России. А квартирный вопрос, их не только не испортил, но даже и на их работу не повлиял.

А «Гудок» в конечном итоге дал им счастливый билет – хотя и боковую, неудобную плацкарту, однако зато – прямиком в бессмертие.




Tags: Илья Ильф ДР
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments